Category: дети

лето

Деревенская история.

Моя маминька родилась и выросла в селе Сосновка Сергачского района Горьковской области. По соседству с ней, через дорогу друг напротив друга жили две сестры. У младшей, Веры Воробьёвой, было четверо детей. У старшей, Зои Кормишиной - трое. Воробьёвы жили в Горьком, но в их семье случилось несчастье. Муж, грузчик Канавинского порта, однажды утром не смог встать с кровати. Прострел, острейший приступ радикулита. Врачи тогда на дом к больным не ходили. Следующим утром, кое-как отлежавшись, грузчик поковылял в порт, но было уже поздно. Шёл декабрь 1941 года. Прогул в военное время. Отца арестовали и сослали в лагеря, где он вскоре умер. Четверо детей остались без кормильца.
Воробьёвы вернулись в деревню, и Вера устроилась в колхоз. На постоянную работу, скотницей. Это значило работать без выходных с утра до вечера. А дома маленькие дети. Волей-неволей самая старшая из них, Нина, стала за няньку и за хозяйку. Девочке было 13 лет. От непосильной работы, вечной ответственности и голода она стала заговариваться... А тут ещё семья не смогла сдать госпОставки - так в Сосновке произносили это слово.
Я спросил вчера у маминьки, какие именно были тогда натуральные налоги, и она все их перечислила. Настолько те оказались вбиты в память наших родителей. Так вот, домохозяйство должно было сдать в год 40 кг мяса, 100 яиц, при наличии коровы - 240 литров молока, а с овцы - 400 грамм шерсти.Мясо и яйца сдавались вне зависимости от того, есть ли куры и скотина в доме.
Разумеется, такие поборы нищая семья вынести не могла. Отсутствующие мясо и яйца приходилось сдавать в денежном выражении. А в колхозе денег не платили, ставили трудодни и отсыпали на них зерно. Тогда из района приехали мытари и сказали Вере, что в зачёт госпОставок они выгребут у неё из погреба картошку. Это означало голодную смерть для всей семьи. Вера пошла к сестре и сказала: "Нянька, я удавлюсь" (старшая сестра вырастила её, и Вера называла Зою нянькой).
Каким-то образом они тогда выкрутились, но болезнь Нины прогрессировала. Девочка исхудала, потом перестала есть. Всё ухаживала за маленькими братом и сестрёнками, а сама сходила с ума. И тогда Зоя забрала её к себе. Только на месяц - больше было нельзя.  У Кормишиных было трое своих, но постарше, и ещё они получали пенсию за погибшего отца. Как этот месяц мать Воробьёвых держалась, я тоже не знаю. И никто, видимо, не знает. Но затем Нина вернулась, отдохнувшая и в своём уме. Они стали жить дальше.
После смерти Сталина некоторые дела начали пересматривать, и позиция государства смягчилась. В 1954 году приговор грузчику Воробьёву был признан чрезмерно жестоким. Перегибы военного времени... И его семья стала получать пенсию. Дети все выжили, стали приличными людьми.
лето

"Шёл по улице малютка..." (Святочный детектив).

Начальник Нижегородской сыскной полиции статский советник Благово сидел в кабинете и обижался. 24 декабря 1880 года, навечерие. Завтра Рождество! А из Петербурга пришёл приказ по МВД о наградах, и в нём сыщик отсутствует… Между тем, губернатор ещё месяц назад известил Павла Афанасьевича, что послал на него представление к Аннинской ленте[1]. Обошли, столичные бюрократы! Посмеялись и вычеркнули.

Из приёмной донёсся знакомый голос – это пришёл Лыков. Титулярный советник, богатырь и помощник начальника сыскного отделения был чем-то возбуждён. Благово Лыкова любил и терпеливо растил из обалдуя своего преемника. Алексей явился кстати. Нужно было выместить на ком-то раздражение за неполученную ленту, и Лыков для этого годился. Статский советник вздохнул, поднялся и вышел в приёмную. Хотел уже сказать что-то язвительное, но осёкся. Посреди комнаты стоял ребёнок лет пяти-шести, бледный от холода, с испуганными затравленными глазами. Он был одет в добротную кроличью шубку с тёплым башлыком, и маленькие валеночки с галошами. Несколько сыскных агентов столпились вокруг и пытались разговорить малыша, но тот косился на дверь и молчал. Алексей протянул мальчишке стакан горячего чая в бисерном подстаканнике.

Collapse )
лето

Глянул я в окно...

Четвёртую ночь течёт стояк в туалете, а днём затихает. Стервецы сантехники разводят руками и ничего не предпринимают. Несколько раз за ночь я встаю и выливаю из поддона накопившуюся воду, и всё боюсь проспать и затопить соседей снизу. Во сне боюсь, и потому сплю крайне нервно. Сегодня проснулся весь разбитый и злой. Что за жизнь, в конце концов! Долги не отдают, книги не печатают, Новый год какой-то безрадостный, а тут ещё этот стояк. На сегодня назначены шесть дел, и два из них крайне неприятны, но от них никуда не деться. И охватили меня глубинная тоска - вторичный половой признак настоящего русского интеллигента. Матёрая такая тоска, многослойная, философская. Эх, думаю, етит твою налево... как жить дальше? и зачем?
И тут Бог надоумил меня взглянуть в ночное окно. А там в сопровождении мамы пробирается по заснеженной колее малыш - в садик шествует. И две жёлтые собачки, что живут у нас за гаражами, его сопровождают. Маленький, подневольный - его ведут, он идёт... И встал на час раньше меня, не выспался, бедный. Как там у него в садике? Вряд ли всё хорошо. Воспитательница сердитая, бранится, и Вова дерётся, а надо идти... Так мне стало стыдно за своё малодушие и русскую тоску. Вон малышу ещё хуже, чем мне, а он не хнычет, делает, что положено! Вобщем, вздохнул я и пошёл на бой...